Литсовет одобряет! | Валерий Карибьян

Никакая часть рассказа «Литсовет одобряет!» не может публиковаться где бы то ни было без разрешения правообладателя.

браво! кричала мне снизу толпа
сверху давили подошвой ботинка
сбоку теснили стиснув улыбку
мило карабкаться черт-те куда!..

«Поэтический взгляд на…»

***

– Товарищ Незванный, прошу вас, дорогой мой, только без обид. Ну не мог я одобрить публикацию ваших замечательных стихов. Ну поработайте над ними еще, миленький, исправьте, дополните, поменяйте, в конце в концов, буковки там разные, словечки с запятыми… Представьте в редакцию что-нибудь более… как вам сказать…

– Оригинальное! – рявкнула бледная, костлявая тетка Афродита Гвидоновна Будило, прервав директора Литсовета – пузатого и неповоротливого Грамафонова. – Но вам это не поможет. Замечательные стихи… Надо же. Вы – бездарь! Неуч! Колхозник! А ваша фамилия красноречиво говорит о том, что вам здесь – в этой обители выдающихся Литераторов – делать нечего! Вам здесь не рады! – Она глубоко затянулась сигаретой, вставленной в длинный узорчатый мундштук, громко заржала лошадью и тут же поперхнулась, приняв злобное выражение лица, как будто кто-то в этом ей виноват.

– Говорите за себя! Вам бы за своими опусами тщательно последить, а не лезть бессмысленным рылом в чужое творчество, которое ваш ограниченный прокуренный мозг понять не способен! Ваши манеры – мерзкие! Кобыльи! – вскипел Незванный. Вскочив со стула, он махнул тетрадкой (видимо, с набросками своих стихов). – Стою в печали… Сердце колотилось… Дыханье замерло… Невиданный доселе гений новизны словесных оборотов, понимаешь! Находка уникальной, вековой прямо-таки незабвенности!

– Неза… Незабвенности? – удивился Грамафонов.

– Дурак, – фыркнула Афродита Гвидоновна. Она гордо отвернулась, затянувшись по новой, и быстро повернула голову обратно, вызывающе, хамски выпустив струю густого дыма в кислую физиономию Незванного – тот раздраженно отогнал дым руками и отошел подальше, бурча гадости.

– А я вот, т-товарищи, не вижу н-ничего плохого в избитых фа-фразах. Ежели с-сам сюжет а-а-аригинален и интересен, то – мы-можно, так скть. Знаете ли, читатель т-тоже, в какой-то сы-степени, любит вы-вы-в этом плане па-а-астоянство. Ну, пы-привычки свои имеет, а-ажидания, – робким, заикающимся голоском заметил плешивый мужчинка Агафон Садок, сочинитель коротких рассказов. – Стабильность, зы-знаете ли, пы-признак…

– Но только не в вашем случае, – грубым мужицким тоном оборвала его Валентина Досуг, большая грудастая баба, примерно одинакового размера в ширь и в высоту, романистка на редкость паршивой кучерявой прозы и по совместительству помощница и секретарь Грамафонова. – В вашей писЯ-Я-Явушке («Я» она растянула с акцентом, ядовито изрыгнув громче остальных букв) нет ни логики, ни смысла, ни стиля. Так что ваш никому не нужный признак держите при себе. – На словах «никому не нужный признак» она кинула презрительный взгляд Садоку на «то самое место», отчего последний окончательно потерялся, как будто вспоминая что-то неприятное, зажал коленками сложенные между собой ладони и принялся обливаться потом.

– Ну хватит уже! – басом прорычал Бурагозов, огромный мужик, детский сказочник с квадратной, аномально выдвинутой вперед нижней челюстью, лысый под ноль, два метра ростом, с тупым, но смелым лицом и черной повязкой на один глаз (выбили в драке в дешевом кабаке на углу соседней улицы, после того как продолжил пить там, покинув квартиру Досуг). – Держите себя в руках, товарищи Литераторы! Наставят шипящих впритирку, понапишут в строке по четыре слова с одной и той же буквы, а то и по пять, и вякают еще. – Конкретно заключительную претензию он пробурчал едва слышно себе под нос картошкой.

Стена сотряслась от раздраженных стуков.

– Да! Хватит уже! Хва-а-ати-и-ит!!! Графоманы! Дебилы! Сволочи, наконец!!! Сколько можно?! Литераторы хреновы! Да кому вы нужны?! И книжонки ваши на мусорках гниют! Закомплексованные уроды! А вот мою нетленку люди еще узнают! Обо мне заговорят! Дайте же покоя, черти потусторонние! Упыри неугомонные! Единственное место, где могу писать, и тут еще вы мешаетесь! – Рукосуев, красный от гнева сторож дома Литераторов на Постылой улице, едва держал себя в руках. Мысль сбилась, сюжетная линия потерялась… Он швырнул ручку об пол, а тетрадь о стену, вышел в коридор и принялся ходить взад-вперед, скрипя растоптанными ботинками.

Остаток ночи в соседней комнате разговоры больше не звучали, только время от времени доносились отрывистые смешки да ухмылки.

Наступило утро, пришел сменщик.

– Ну что, как ночка прошла? Все спокойно, друг?

– Опять спорили. Никакой тишины. Пашешь на трех работах, думаешь, хоть здесь душу отведешь, но – нет. Духи, твою мать, мешают.

– Духи? – Сменщик покосился на Рукосуева загадочно. – А-а-а… ничего. Говорят, скоро здание под снос пойдет, – заявил он, достав из портфеля блокнот и устроившись за письменным столиком в сторожевой каморке.

—